Неточные совпадения
Они никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда и цвели здоровьем и весельем, оттого там жили долго; мужчины в сорок лет походили на юношей;
старики не боролись с трудной, мучительной
смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая и незаметно испуская последний вздох. Оттого и говорят, что прежде был крепче народ.
Но все это ни к чему не повело. Из Михея не выработался делец и крючкотворец, хотя все старания отца и клонились к этому и, конечно, увенчались бы успехом, если б судьба не разрушила замыслов
старика. Михей действительно усвоил себе всю теорию отцовских бесед, оставалось только применить ее к делу, но за
смертью отца он не успел поступить в суд и был увезен в Петербург каким-то благодетелем, который нашел ему место писца в одном департаменте, да потом и забыл о нем.
Крестьяне рассмеялися
И рассказали барину,
Каков мужик Яким.
Яким,
старик убогонький,
Живал когда-то в Питере,
Да угодил в тюрьму:
С купцом тягаться вздумалось!
Как липочка ободранный,
Вернулся он на родину
И за соху взялся.
С тех пор лет тридцать жарится
На полосе под солнышком,
Под бороной спасается
От частого дождя,
Живет — с сохою возится,
А
смерть придет Якимушке —
Как ком земли отвалится,
Что на сохе присох…
— Сила-то, сила, — промолвил он, — вся еще тут, а надо умирать!..
Старик, тот, по крайней мере, успел отвыкнуть от жизни, а я… Да, поди попробуй отрицать
смерть. Она тебя отрицает, и баста! Кто там плачет? — прибавил он погодя немного. — Мать? Бедная! Кого-то она будет кормить теперь своим удивительным борщом? А ты, Василий Иваныч, тоже, кажется, нюнишь? Ну, коли христианство не помогает, будь философом, стоиком, что ли! Ведь ты хвастался, что ты философ?
Старики старые, благочестивые, об
смерти забывают, соблазняются на красоту-то!
Архиерей сказал: «Я —
старик,
смерти не боюсь; но мне жаль тебя. Поди в ту горницу, ты устал, отдохни, а я тебе пришлю поесть».
— Не давала, не давала! Я ему отказала, потому что он не умел оценить. Он вышел в бешенстве и затопал ногами. Он на меня бросился, а я отскочила… И я вам скажу еще, как человеку, от которого теперь уж ничего скрывать не намерена, что он даже в меня плюнул, можете это себе представить? Но что же мы стоим? Ах, сядьте… Извините, я… Или лучше бегите, бегите, вам надо бежать и спасти несчастного
старика от ужасной
смерти!
Это мог быть, наконец, просто бред, видение девяностолетнего
старика пред
смертью, да еще разгоряченного вчерашним автодафе во сто сожженных еретиков.
Трактир Полякова продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но это сделала не полиция. Дом после
смерти слишком человеколюбивого генерала Шилова приобрело императорское человеколюбивое общество и весьма не человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы полиции и войска, которые были вызваны в помощь ей, были поставлены для осады неприступной крепости.
Старики, помнящие эту ночь, рассказывали так...
Лучший табак, бывший в моде, назывался «Розовый». Его делал пономарь, живший во дворе церкви Троицы-Листы, умерший столетним
стариком. Табак этот продавался через окошечко в одной из крохотных лавочек, осевших глубоко в землю под церковным строением на Сретенке. После его
смерти осталось несколько бутылок табаку и рецепт, который настолько своеобразен, что нельзя его не привести целиком.
Полозова хватило, как обухом по лбу. Ждать
смерти, хоть скоро, но неизбежно, скоро ли, да и наверное ли? и услышать: через полчаса ее не будет в живых — две вещи совершенно разные. Кирсанов смотрел на Полозова с напряженным вниманием: он был совершенно уверен в эффекте, но все-таки дело было возбуждающее нервы; минуты две
старик молчал, ошеломленный: — «Не надо! Она умирает от моего упрямства! Я на все согласен! Выздоровеет ли она?» — «Конечно», — сказал Кирсанов.
Старик раз нарубил дров и понес. Нести было далеко; он измучился, сложил вязанку и говорит: «Эх, хоть бы
смерть пришла!»
Смерть пришла и говорит: «Вот и я, чего тебе надо?»
Старик испугался и говорит: «Мне вязанку поднять».
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в последний раз он виделся с моим отцом после
смерти Сенатора, он приезжал просить у него тысяч тридцать рублей взаймы на покупку земли. Отец мой не дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему заметил: «Какой же тут риск, у меня именье родовое, я беру деньги для его усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники».
Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Но виновный был нужен для мести нежного
старика, он бросил дела всей империи и прискакал в Грузино. Середь пыток и крови, середь стона и предсмертных криков Аракчеев, повязанный окровавленным платком, снятым с трупа наложницы, писал к Александру чувствительные письма, и Александр отвечал ему: «Приезжай отдохнуть на груди твоего друга от твоего несчастия». Должно быть, баронет Виллие был прав, что у императора перед
смертью вода разлилась в мозгу.
Маленьких детей поместить с умирающими
стариками и старухами, и заставить их дышать воздухом
смерти, и поручить ищущим покоя
старикам — уход за детьми даром…
После
смерти отца Химик дал отпускную несчастным одалискам, уменьшил наполовину тяжелый оброк, положенный отцом на крестьян, простил недоимки и даром отдал рекрутские квитанции, которые продавал им
старик, отдавая дворовых в солдаты.
Тогда только оценил я все безотрадное этой жизни; с сокрушенным сердцем смотрел я на грустный смысл этого одинокого, оставленного существования, потухавшего на сухом, жестком каменистом пустыре, который он сам создал возле себя, но который изменить было не в его воле; он знал это, видел приближающуюся
смерть и, переламывая слабость и дряхлость, ревниво и упорно выдерживал себя. Мне бывало ужасно жаль
старика, но делать было нечего — он был неприступен.
Я смотрел на
старика: его лицо было так детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый голос — все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно хотелось видеть прежде
смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не мог ему простить каких-то бревен. Что это: святой или безумный? Да не одни ли безумные и достигают святости?
Старик прослыл у духоборцев святым; со всех концов России ходили духоборцы на поклонение к нему, ценою золота покупали они к нему доступ.
Старик сидел в своей келье, одетый весь в белом, — его друзья обили полотном стены и потолок. После его
смерти они выпросили дозволение схоронить его тело с родными и торжественно пронесли его на руках от Владимира до Новгородской губернии. Одни духоборцы знают, где он схоронен; они уверены, что он при жизни имел уже дар делать чудеса и что его тело нетленно.
В таком положении дела оставались до самой
смерти Гуляева;
старик и умер не так, как умирают другие люди.
Он поспешил передать ему свой взгляд на дело, прибавив, что, по его мнению, может быть, и смерть-то
старика происходит, главное, от ужаса, оставшегося в его сердце после проступка, и что к этому не всякий способен.
Припомнив все обстоятельства, Михей Зотыч только теперь испугался.
Старик сел и начал креститься, чувствуя, как его всего трясет. Без покаяния бы помер, как Ермилыч… Видно, за родительские молитвы господь помиловал. И то сказать, от своей
смерти не посторонишься.
Он прикинул еще раньше центральное положение, какое занимал Суслон в бассейне Ключевой, — со всех сторон близко, и хлеб сам придет. Было бы кому покупать. Этак, пожалуй, и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка сильно волновала Михея Зотыча, потому что в этом заключалась
смерть запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза — и конец. Вот этого-то он и не сказал тогда
старику Луковникову.
Но вот и Федот умирает — все
старики умерли — все! только один он, старый малиновецкий владыка, ждет
смерти и дождаться не может.
Наконец скончался и
старик отец, достигнув глубокой старости, а вскоре после его
смерти в народе пронеслись слухи о предстоящей воле…
Но
старик упорно не делал завещания, потому что был убежден, что вслед за завещанием должна неминуемо последовать
смерть.
Угрюмо молчал Алексей, слушая речи Пантелея… Конца бы не было рассуждениям
старика, не войди в подклет Никитишна. Любил потолковать Пантелей про
смерть и последний суд, про райские утехи и адские муки. А тут какой повод-от был!..
Но и тогда (то есть за каких-нибудь три года до
смерти) его беседа была чрезвычайно приятная, с большой живостью и тонкостью наблюдательности. Говорил он складным, литературным языком и приятным тоном
старика, сознающего, кто он, но без замашек знаменитости, постоянно думающей о своем гениальном даровании и значении в истории русской сцены.
Может быть,
старик все равно бы умер, но могу ли я поручиться, что
смерть вызвана не тем чудовищным количеством сильно действующей наперстянки, которое я ввел в его кровь?
Чуть не каждый год мы читаем в газетах, что в том или другом месте умер
старик или старуха ста, ста десяти лет, а лет восемь или десять назад сибирские газеты сообщали о
смерти поселенца 136 лет…
— Не то что
смерть этого
старика, — ответил он, — не одна
смерть; есть и другое, что попало теперь в одну точку… Да благословит Бог это мгновение и нашу жизнь, впредь и надолго! Милый мой, поговорим. Я все разбиваюсь, развлекаюсь, хочу говорить об одном, а ударяюсь в тысячу боковых подробностей. Это всегда бывает, когда сердце полно… Но поговорим; время пришло, а я давно влюблен в тебя, мальчик…
Я начал было плакать, не знаю с чего; не помню, как она усадила меня подле себя, помню только, в бесценном воспоминании моем, как мы сидели рядом, рука в руку, и стремительно разговаривали: она расспрашивала про
старика и про
смерть его, а я ей об нем рассказывал — так что можно было подумать, что я плакал о Макаре Ивановиче, тогда как это было бы верх нелепости; и я знаю, что она ни за что бы не могла предположить во мне такой совсем уж малолетней пошлости.
— Но неужели только
смерть этого
старика вам теперь развязала язык? это странно…
«
Старик! я слышал много раз,
Что ты меня от
смерти спас —
Зачем?… угрюм и одинок,
Грозой оторванный листок,
Я вырос в сумрачных стенах,
Душой дитя, судьбой монах.
До приезда Женни
старик жил, по собственному его выражению, отбившимся от стада зубром: у него было чисто, тепло и приютно, но только со
смерти жены у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась со скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
Старик, впрочем, до самой
смерти своей не верил в свою простудную болезнь.
—
Старик умер среди кротких занятий своих, и вы, которые не знали его в глаза, и толпа детей, которых он учил, и я с матерью — помянем его с любовью и горестью.
Смерть его многим будет тяжелый удар. В этом отношении я счастливее его: умри я, после кончины моей матери, и я уверен, что никому не доставлю горькой минуты, потому что до меня нет никому дела.
— Но чем же, однако, мы вас вознаградим? — продолжал Ченцов, бывший в добром настроении духа частию от выпитого шампанского, а также и от мысли, что на похоронах Петра Григорьича все прошло более чем прилично: «Надобно же было, по его мнению, хоть чем-нибудь почтить
старика,
смерть которого все-таки лежала до некоторой степени на совести его и Катрин».
Сергеем
старики только и слышали, как Тит рассказывал о
смерти своей старухи, а о.
Смешна, жалка мне скорбь твоя пустая,
Как
старику на ложе
смерти жалок
Ребенка плач над сломанной игрушкой…
— Видно уже, пока
смерть… — чуть слышно вздыхает в ответ
старик. — Тюрьки бы мне… поесть хочется!
В этом миниатюрном ковчеге нередко ютится несколько поколений от грудного младенца до ветхого
старика, который много лет, не испуская жалобы, лежит на печи и не может дождаться
смерти.
Но, вглядевшись пристальнее во всадника, князь в самом деле узнал Михеича.
Старик был бледен как
смерть. Седла под ним не было; казалось, он вскочил на первого коня, попавшегося под руку, а теперь, вопреки приличию, влетел на двор, под самые красные окна.
— Ох-ох-ох! — сказал
старик, тяжело вздыхая, — лежит Афанасий Иваныч на дороге изрубленный! Но не от меча ему
смерть написана. Встанет князь Афанасий Иваныч, прискачет на мельницу, скажет: где моя боярыня-душа, зазноба ретива сердца мово? А какую дам я ему отповедь? Не таков он человек, чтобы толковать с ним. Изрубит в куски!
Много сокрытого узнавала Онуфревна посредством гаданья и никогда не ошибалась. В самое величие князя Телепнева — Иоанну тогда было четыре года — она предсказала князю, что он умрет голодною
смертью. Так и сбылось. Много лет протекло с тех пор, а еще свежо было в памяти
стариков это предсказанье.
Смерть графа Петра Антоновича Переметьева, происшедшая от апоплексического удара, поразившего
старика через какую-нибудь неделю после отъезда его молодой жены, подлила масла в огонь, и светские россказни обо всех этих происшествиях приобрели почти легендарную окраску.
Товарищи юности, Иван Дементьевич и
старик Потемкин, сохраняли, несмотря на разность житейских дорог, положения и состояний, самые искренние дружеские отношения до самой
смерти последнего.
Так говорят и дети, и взрослые, и
старики, а никто не знает, проживет ли он до вечера. Про все эти дела мы не можем знать, доведется или не доведется нам делать их, не помешает ли
смерть.
Обыкновенно думают, что жизнь старых
стариков не важна, что они только доживают век. Это неправда: в глубокой старости идет самая драгоценная, нужная жизнь и для себя и для других. Ценность жизни обратно пропорциональна квадратам расстояния от
смерти. Хорошо бы было, если бы это понимали и сами
старики и окружающие их. Особенно же ценна последняя минута умирания.
Калинович взглянул на нее и еще больше побледнел. Она подала ему письмо. Писала Палагея Евграфовна, оставшаяся теперь без куска хлеба и без пристанища, потому что именьице было уж продано по иску почтмейстера. Страшными каракулями описывала она, как
старик в последние минуты об том только стонал, что дочь и зять не приехали, и как ускорило это его
смерть… Калиновича подернуло.